Фома грелся на солнышке. Только что закончился проворот оружия и технических средств, и народ выполз покурить, подышать. Вот марево! Градусов тридцать, не меньше. В такую погоду где-нибудь на юге купаются и загорают разные сволочи, а здесь вода восемь градусов, не очень-то окунешься, все-таки Баренцево море. Я вам уже рассказывал про Фому. Он командир БЧ-5 нашего стратегического чудовища. Помните, как он приседал двести раз, а потом его унесли под простынкой? Ну так вот: на флоте есть "люди-табуреты", "люди-вешалки" и "люди-вехи". На "табуреты" можно сесть, на "вешалку" все навесить, а "люди-вехи" это местные достопримечательности. Их просто нельзя не знать, если вы служите в нашей базе. Фома - это человек-веха. О его выходках легенды ходят. На отчетно-выборном собрании, где присутствовал сам ЧВС наш любимый начло флотилии, в самом конце, когда все уже осоловели и прозвучало: "У кого есть предложения, замечания по ходу ведения собрания?", - раздался бодрый голос Фомы: - У меня есть предложение. Предлагаю всем дружненько встать и спеть Интернационал! - Что это такое? - сказал тогда ЧВС. - Что это за демонстрация? - Если вы не знаете, - наклонился к нему Фома, - я вам буду подсказывать. Однажды Фома шел в штаб, а штаб дивизии помещался на ПКЗ. Рядом с Фомой, полностью его игнорируя в силу своего положения, шел наш новый начло дивизии капитан второго ранга Мокрицын, со связями в ГлавПУРе, высокий, гордый Мокрицын, больше всех наполненный ответственностью за судьбы Родины. У него даже взгляд был потусторонний. Вахтенный у трапа пропустил Фому и не пропустил начло: - А я вас не знаю. - Что это такое?! - возмутился начло. - Я - начпо! Что вы себе позволяете?! Где ваши начальники?! - Вот этого капдва я знаю, - не сдавался вахтенный, - а вас - нет! Фома тогда вернулся и сказал начпо Мокрицыну, акцентируя его внимание на каждом слове: - Нужно ходить в народ! И тогда народ будет тебя знать! Потом Фому долго таскали, заслушивали, но, поскольку он уже давно дослужился до "мягкого вагона" - до капдва, разумеется, - и никого не боялся, то ничего ему особенного и не сделали. А как-то в отпуске Фома очутился в Прибалтике. Знаете, раньше были такие машинки, инерционные, они сигары сворачивали (со страшным грохотом), а деньги нам в отпуск выдают новенькими купюрами. Фома гдето добыл такую машинку и вложил в нее пачку десяток. Повернешь ручку - тра-та-та, - и выскочит десятка. С этой машинкой Фома явился в ресторан. Поел со вкусом. - Сколько с меня? - Двадцать один рубль. Фома открыл портфель, поставил на стол машинку и повернул ручку - тра-та-та, - и перед остолбеневшим официантом вылетела десятка. Полежала-полежала под его остановившимся взглядом и развернулась. Тра-та-та - вылетела еще одна. - Еще хочешь? - спросил Фома. Очумевший официант закрутил головой. - И эти заберите, - осторожненько подвинул Фоме его десятки, сказал: "Я сейчас" - и пропал. Фома собрал десятки, сложил машинку в портфель и совсем уже собирался смыться, как тут его взяла милиция. Милиция оттащила Фому в отделение! - Ну-ка, - расположилась милиция поудобней, - покажи фокус. - Пожалуйста, - Фома крутанул аппарат - тра-тата! - и вылетела десятка. Милиция смотрела как завороженная. Они следили за полетом десятки, как умные спаниели за полетом утки. Тра-та-та - вылетела еще одна. Милицейский столбняк не проходил. Тра-та-та - получите. - А можно, я попробую? - спросил наконец один из милиционеров. - Пожалуйста. - Тра-та-та. Тренировались долго. Весь стол забросали десятками. Милиция пребывала в небывалом отупении. Замкнуло их. Все крутили И крутили, наклонившись вперед с напряженными лицами. Фоме тогда объявили выговор за издевательство над советской милицией. По-прежнему припекало. Рядом с Фомой бухнулись офицеры. - Сейчас искупаться бы! - А кто тебя держит - ныряй! - Не-е, ребята, восемь градусов - это сдохнуть можно. - За ящик коньяка, - сказал Фома, - плыву в чем есть с кормы в нос. Тут же договорились, и Фома как был, так и сиганул в ледяную воду. Он проплыл от кормы до носа, а потом влез по шторм-трапу. С него лило ручьями. И тут его увидел командующий. Он прибыл на соседний корабль и наткнулся на Фому. Поймав взгляд адмирала и очнувшись неизмеримо раньше, Фома заговорил быстро, громко, с возмущением: - И все самому приходится, товарищ адмирал, вот посмотрите, все самому! Это все, что он сказал. Возмущение было очень натуральное. Возмущаясь, он исчез в люке. Командующий так и остался в изумлении, не приходя в себя. Он так и не понял, чего же "приходится" Фоме "самому". - Он что, у вас всегда такой? - спросил командующий у командира Фомы, который через какое-то время оказался с ним рядом. - Да, товарищ командующий, - скривился командир, - слегка того. И покрутил у виска.

Утро окончательно заползло в окошко и оживило замурованных мух, судьба считывала дни по затасканному списку, и комендант города Н., замшелый майор, чувствовал себя как-то печально, как, может быть, чувствует себя отслужившая картофельная ботва. Его волосы, глаза, губы-скулы, шея-уши, руки-ноги - все говорило о том, что ему пора: либо удавиться, либо демобилизоваться. Но демобилизация, неизбежная, как крах капитализма, не делала навстречу ни одного шага, и дни тянулись, как коридоры гауптвахты, выкрашенные шаровой краской, и капали, капали в побитое темечко. Комендант давно был существом круглым, но все еще мечтал, и все его мечты, как мы уже говорили, с плачем цеплялись только за ослепительный подол ее величества мадам демобилизации. Дверь - в нее, конечно же, постучали - открылась как раз в тот момент, когда все мечты коменданта все еще были на подоле, и комендант, очнувшись и оглянувшись на своего помощника, молодого лейтенанта, стоящего тут же, вздохнул и уставился навстречу знакомым неожиданностям.
- Прошу разрешения, - в двери возник заношенный старший лейтенант, который, потоптавшись, втащил за собой солдата, держа его за шиворот, - вот, товарищ майор, пьет! Каждый день пьет! И вообще, товарищ майор...
Голос старлея убаюкал бы коменданта до конца, продолжайся он не пять минут, а десять.
- Пьешь? А, воин-созидатель? - комендант, тоскливо скуксившись, уставился воину в лоб, туда, где, по его разумению, должны были быть явные признаки Среднего образования.
"Скотинизм", - подумал комендант насчет того, что ему не давали демобилизации, и со стоном взялся за обкусанную телефонную трубку: слуховые чашечки ее были так стерты, как будто комендант владел деревянными ушами.
- Москва? Министра обороны... да, подожду... Помощник коменданта - свежий, хрустящий, только с дерева лейтенант - со страхом удивился, - так бывает с людьми, к которым на лавочку, после обеда, когда хочется рыгнуть и подумать о политике, на самый краешек подсаживается умалишенный.
- Министр обороны? Товарищ маршал Советского Союза, докладывает майор Носотыкин... Да, товарищ маршал, да! Как я уже и докладывал. Пьет!.. Да... Каждый день... Прошу разрешения... Есть... Есть расстрелять... По месту жительства сообщим... Прошу разрешения приступить... Есть... Комендант положил трубку.
- Помощник! Где у нас книга расстрелов?.. А-а, вот она... Так... фамилия, имя, отчество, год и место рождения... домашний адрес... национальность... партийность... Так, где у нас план расстрела?
Комендант нашел какой-то план, потом он полез в сейф, вытащил оттуда пистолет, передернул его и положил рядом.
Помощник, вылезая из орбит, затрясся своей нижней частью, а верхней - гипнозно уставился коменданту в затылок, в самый мозг, и по каплям наполнялся ужасом. Каждая новая капля обжигала.
- ...Так... планируемое мероприятие - расстрел... участники... так, место - плац, наглядное пособие - пистолет Макарова, шестнадцать патронов... руководитель - я... исполнитель... Помощник! Слышь, лейтенант, сегодня твоя очередь. Привыкай к нашим боевым будням! Расстреляешь этого, я уже договорился. Распишись вот здесь. Привести в исполнение. Когда шлепнешь его... Комендант не договорил: оба тела дробно рухнули впечатлительный лейтенант - просто, а солдат - с запахом.
Комендант долго лил на них из графина с мухами. Его уволили в запас через месяц. Комендант построил гауптвахту в последний раз и заявил ей, что, если б знать, что все так просто, он бы начал их стрелять еще лет десять назад. Пачками.

Враги

Зам сидел в кают-компании на обеде и жевал. У него жевало все: уши, глаза, ноздри, растопыренная челка, ну и рот, само собой. Неприступно и торжественно. Даже во время жевания он умудрялся сохранять выражение высокой себестоимости всей проделанной работы. Напротив него, на своем обычном месте, сидел помощник командира по кличке "Поручик Ржевский" грязная скотина, матерщинник и бабник. Зам старался не смотреть на помощника, особенно на его сальные волосы, губы и воротничок кремовой рубашки. Это не добавляло аппетита. Зам был фантастически, до неприличия брезглив. Следы вестового на стакане с чаем могли вызвать у него судороги. Помощник внимательно изучал лицо жующего зама сквозь полузакрытые веки. Они были старые враги. Зам младше на три года и уже капитан 3-го ранга. Им что - четыре года, и уже человек, а у нас - пять лет и еще говно. Замуууля. Великий наш. Рот закрыл - матчасть в исходное. Изрек - и в койку. Х-ххорек твой папа. Помощник подавил вздох и заковырял в тарелке. Его только что отодрали нещадно-площадно. Вот эта довольная рожа напротив: "Конспекты первоисточников... ваше полное отсутствие... порядок на камбузе... а ваш Атахаджаев опять в лагуне ноги мыл..." - и все при личном составе, курвеныш. Увы, помощника просто раздирало от желания нагадить заму. Он, правда, еще не знал, как. Рядом из щели вылез огромный, жирный, блестящий таракан и зашевелил антеннами. Помощник улыбнулся внутренностями, покосился на зама, лживо вздохнул и со словами: Куда у нас только доктор смотрит?" - потянувшись, проткнул его вилкой. Зам, секунду назад жевавший безмятежно, испытал такой толчок, что у него чуть глаза не вышибло. Помощник быстро сунул таракана в рот и сочно зажевал. Зам забился головенкой, вскочил, наткнулся на вестового, с треском ударился о переборку и побежал, пуская во все стороны тонкую струю сквозь закупоренные губы, и скоро, захлебываясь, упал в буфетной в раковину и начал страстно ей все объяснять. Ни в одну политинформацию зам не вложил еще столько огня. Помощник, все слыша, подумал неторопливо: "Вот как вредно столько жрать", - достал изо рта все еще живого таракана, щелчком отправил его в угол, сказав. "Чуть не съел, хороняку". - Ковырнул в зубах, обсосал и довольный завозился в тарелке. На сегодня крупных дел больше не было.

Военнослужащего бьют, когда он спит. Так лучше всего. И по голове - лучше всего. Тяжелым - лучше всего. Раз - и готово! Фамилия у него была - Чан, а звали, как Чехова, - Антон Палыч. Наверное, когда называли, хотели нового Чехова. Он был строен и красив, как болт: большая голова шестьдесят последнего размера, плоская сверху; розовая аккуратная лысина, сбегающая взад и вперед, украшенная родинками, как поляна грибами; седые лохмотья, обмотав уши, залезали на уложенный грядкой затылок; в глазах - потухшая пустыня.Героя-подводник. К тому же боцман. Двадцать календарей. Ненасытный герой. Он все время спал. Даже на рулях. Каждую вахту.Он спал, а командир ходил и ныл - пританцовывая, как художник без кисти: так ему хотелось дать чем-нибудь по этому спящему великолепию. Не было чем. Везде эта лысина. Она его встречала, водила по центральному и нахально блестела в спину. Штурман появился из штурманской рубки, шлепнув дверью. Под мышкой у него был зажат огромный синий квадратный метр - атлас морей и океанов,
- Стой! Дай-ка сюда эту штуку. Штурман протянул командиру атлас. Командир легко подбросил тяжелый том.
- Тяжела жисть морского летчика! - пропел командир в верхней точке, бросив взгляд в подволок.
Лысина спело покачивалась и пришепетывала. Атлас, набрав побольше энергии, замер - язык набок, и, привстав, командир срубил ее, давно ждущую своего часа. Атлас смахнул ее, как муху. Икнув и разметав руки, Чан улетел в прибор, звонко шлепнулся и осел, хватаясь в минуту опасности за рули - единственный источник своих благосостояний. Рули так здорово переложились на погружение, что сразу же заклинили. Лодка ринулась вниз. Кто стоял - побежал головой в переборку; кто сидел - вылетел с изяществом пробки; в каютах падали с коек.
- ПОЛНЫЙ НАЗАД! ПУЗЫРЬ В НОС! - орал по-боевому ошалевший командир.
Долго и мучительно выбирались из зовущей бездны. Долго и мучительно, замирая, вздрагивая вместе с лодкой, глотая воздух. С тех пор, чуть чего, командир просто выбивал пальчиками по лысине Антон Палыча, как по крышке рояля, музыкальную дробь.
- Ан-то-ша, - осторожно наклонялся он к самому его уху, чтоб ничего больше не получилось. - Спи-шь? Спишь, собака...