«СТРЕЛОК»

НА ЗАВЕРШАЮЩЕМ ЭТАПЕ

Лодка, море, подводное положение, ночь. Точнее — три часа ночи. Заместитель командира тихо и незаметно проверяет несение вахты в корме. Семидесятые сутки плаванья. Несение вахты на завершающем этапе необычайно важно, поэтому заместитель и проверяет, дабы не спали и вообще. А чтобы эти негодяи, вахтенные, друг друга не предупреждали, он, как только войдет в отсек и проверит, так и берет их с собой и молча ведет всю ораву в соседний отсек — на несколько секунд отсеки остаются без присмотра, конечно, но зато налицо объективная картина. Причем, первым входит зам, за ним все остальные. На пороге восьмого их встречает протяжное: — Пара-аа-д... Равня-а-а-йсь! Смирна! К торжественному маршу!.. На одного линейного дистанции!.. Первая рота прямо!.. Остальные напря-а-аво!.. Изумлению зама нет конца. Он осторожно выглядывает из-за щита и видит: мичман Миша Кац, бывший рядовой московской роты почетного караула, держа аварийный лом на совершенно вытянутой руке, показывает вахте кормы, чтоб они все не уснули, строевые приемы на месте и в движении — сам командует, сам исполняет. При виде зама, от неожиданности, Миша роняет лом — интереснейшее положение. Тот в полете бьет зама по неразумной башке. Зама, окровавленного, несли в амбулаторию всеми наличными силами — благо, что их было полно, потому как сам за собой народ привел.

ПЕНИЕ

Лейтенант Бубенцов Алексей Геннадьевич искал свою парадную тужурку везде. В шкафу нет, под кроватью — нет, в шкафу — опять нет. Город Полярный готовился к встрече любимого праздника — 23 февраля. Предполагалось, что местное население будет потрясено выступлением самодеятельного сводного хора, для чего заранее разослали по всем экипажам подводных лодок телефонограммы, что мол, офицеры и мичмана, свободные от сбора мусора, привлекаются к пению. Вот Алексей Геннадьича и назначили — где ж эта проклять, тужурка? А людей собралось на первую спевку — ужас до чего. Только песни никто не помнил, вернее, помнил, но не с нужного конца. Какие это песни? «Широка страна моя родная, много в ней...», «Северный флот», «Варяг» и что-то там о комсомоле. Так что тут же изобрели специальный комбайн для подсказки слов: на рулоне бумаги написали текст, а потом намотали его на барабан, после чего, уже вращая ручку этого барабана, перематывали все это дело с валика на валик, но не быстро, а чтоб люди успевали разглядеть. Назначили ответственного перемотчика — мичмана. Лейтенант Бубенцов так и не нашел свою парадную тужурку и взял ее взаймы у соседа. А сосед оказался маленького роста, что выяснилось только тогда, когда надо было уже в ДОФ идти и петь. Не то чтобы лейтенант Бубенцов своего соседа никогда не видел, просто он его ни разу не примерял на себя, а теперь вот, примерил, и — о, ужас сосед налез только до локтей, да и застегнулся только на одну пуговицу. Алексей Геннадьич решил встать на сцене так, чтоб заслониться кем-нибудь. Он встал и заслонился мичманом, и вот занавес пошел и... вместе с ним пошел мичман, который оказался как раз тем самым перемотчиком песни на валу. Свет на хор, и зал увидел лейтенанта Бубенцова. Со стороны он походил на клоуна. Еще петь не начали, а зал уже взорвался диким хохотом, а потом кое-как начали петь, но перемотчик текстов так засмотрелся на Бубенцова, что в песни «Широка страна моя родная» никак не мог сразу перемотать строчку «Много в ней...», что получилось только с третьего раза, поэтому именно эту строчку хор пропел трижды, пока ему не показали следующую страницу. А строчку «Где так вольно дышит» спели дважды. В зале все рыдали. Хор старался изо всех сил. Он старался петь тщательнее, что не получалось, потому что перемотчик нервничал. А вы попробуйте петь сами, если вы даже слова все знаете, когда вас уже приучили к тому, что надо смотреть на барабан, а барабан вращается то туда, то назад, от чего строчки повторяются. В общем, спели и даже кричали «Бис», и потом еще и спели на «Бис», вот только песни пришлось назад перематывать, а они получились вверх ногами.

Шла у нас приемопередача. Не понимаете? Ну, передавали нам корабль: лодку мы принимали от экипажа Долгушина. Передача была срочная: мы на этой лодке через неделю в автономку должны были идти. И вот, чтоб мы быстренько, без выгибонов приняли корабль, посадили нас - оба экипажа - на борт и отощали лодку подальше; встали там на якорь и начали приемопередачу. Поскольку всем хотелось домой, то приняли мы ее - как и намечалось, без кривлянья; часа за четыре. Командир наш очень торопился в базу, чтоб к "ночному колпаку" успеть. "Ночной колпак" - это литровый поток на ночь: командир у нас пил только в базе. Тронулись мы в базу, а нас не пускают - не дает "таможня" "добро". В 18 часов добро не дали, и в 20 - не дали, и в 21 - - не дали: буксиров нет. В 22 часа командир издергался до того, что решил идти в базу самостоятельно: без буксиров. Только мы пошли, как посты наблюдения и связи - эти враги рода человеческого - начали стучать о нас наверх. Наверху всполошились и заорали: - Восемьсот пятьдесят пятый бортовой! Куда вы движетесь? "Куда, куда"... в дунькину кику, "куда". В базу движемся, ядрена мама! Командир шипел радистам: - Молчите! Не отвечайте, потом разберемся! Ну и ладно. Идем мы сами, идем - и проходим в базу. А оперативный, затаив дыхание, за нами наблюдает; интересно ему: как же эти придурки без буксиров швартоваться будут. - Ничего, - говорил командир на мостике, - ошвартуемся как-нибудь... И начали мы швартоваться "как-нибудь" - на одном междометии, то есть на одном своем дизеле: парусность у лодки приличная; дизель молотит, не справляется; лодку сносит; командир непрерывно курит и наблюдает, как нас несет на дизелюхи: их там три дизельных лодки с левого борта у пирса стояло; правая часть пирса голая, а с левой - три дизелюхи торчат, и нас ветром на них тащит, а мы упираемся - ножонки растопырили - ничего не выходит. На дизелюхах все это уже заметили: повылезали все наверх и интересуются: когда мы им врежем? Эти дизелюхи через неделю тоже в автономку собирались. Ужас! Сейчас кокнемся! Сто метров остается... пятьдесят... двадцать пять... а нас все несет и несет... Командир в бабьем предродовом поту руки ломает и причитает: - Ну, все... все... все... с командиров снимут... из партии выкинут... академия накрылась... медным тазом... под суд отдадут... и в лагерь, пионервожатым... на лесоповал... в полосатом купальнике... И тут лодка замирает на месте... зависает... до дизелюх - метров двенадцать... - Назад, - бормочет командир в безумье своем, - назад, давай, милая... давай... по-тихому... давай, родная... ну... милая, ну... давай... И лодка почему-то останавливается и сантиметр за сантиметром каким-то чудом разворачивается, тащится, сначала вперед, а потом она останавливается, ее сносит и прижимает к пирсу. Все! Прилипли! - Фу! - говорит командир, утирая пот. - Фу ты... ну ты, проклять какая... горло перехватило... мешком ее задави... Фуууу... Вот так и становятся идиотами... Отпустило... даже не знаю... Никак не отдышаться... Ну, я вообще... чуть не напустил под себя... керосину... даааа... Пойду... приму на грудь. Что-то сердце раззвонилось... Пошел командир наш и принял на грудь. Одним литровым глотком.