При уходе и переводе с флота принято воровать чтонибудь на память: какой-нибудь кусочек сувенирного краеугольного кирпича могучего исполина, именуемого - "флот", кусочек чудовища... Командир Криволапов - а такие еще встречаются среди командиров - готовился к переводу со своего ракетного подводного крейсера, то есть: лихорадочно воровал. Он уже украл себе домой: холодильник "Морозко" с отвалившейся дверцей, лучшее украшение радиосвалки проигрыватель "Аккорд", бухточку провода и простынь дерматинового покрытия, которым в доме всегда найдется что покрыть. Он утащил с корабля, потея от восторга, банки с воблой, компоты, сухофрукты, доски, шкафчики, нержавеющие трубы и наших дырявых тапочек двадцать пар. Детские бульканья с пузырями вызывало в нем желание подчиненных помочь ему в этом ночном грабеже. - Стой! - говорил он командиру боевой части, встречая его недалеко от лодки на снегу. - Что-то я хотел тебе поручить, что-то хотел... какое-то задание... - мучился он. - У меня уже есть задание, - старался командир БЧ, списываю прибор... - При чем здесь прибор? - досадливо махал рукой командир, как Диоген, которому мешали изобретать формулу счастья. - Да, - вспоминал он наконец, - отправляйся сейчас на корабль и оторви мне там две железные полоски. Вот такие! - Угольники? - участвовал командир БЧ в командирских исканиях. - И угольники тоже, а это - вот такие! - и в воздухе рисовался чертеж очередной жертвы клептомании. Прости, природа: когда ты создавала некоторых капитанов первого ранга, командиров лодок, ты вложила в них столько почек, что, распустись они все, - и можно было бы легко заблудиться в листве командирской души. Пока мы отвлеклись, он увидел чайник. Тот стоял на палубе дебаркадера, перед дверью: крупный, никелированный, великолепный экземпляр. Гордость племени чайников: носик, крышка, зеркальные бока, гнездо под розетку - три литра внутрь, и можно ставить хоть на олимпийский огонь. - Так! - сказал командир Криволапов, чувствуя желание немедленно обнять зазевавшийся чайник. - Эй, кто там?! - крикнул он, обернувшись. На этот зов откуда-то вылез матрос. - Так, - сказал командир Криволапов, - возьмешь его - и ко мне в каюту! Матрос подхватил беспризорника, а командир помчался дальше, навстречу восходящим лучам восходящей военной славы. - Стой! - раздалось из потустороннего мира. - Куда! Грязно-серая дверь дебаркадера открылась, и оттуда вылез грязно-серый работяга. Мать природа одела его в ватник, сапоги и кроличью шапку и, прежде чем пихнуть его в спину, подарила ему вечную щетину, мешки под глаза и жажду. - Куда, говорю! - схватил он проходящий мимо чайник.- Товарищ командир! - заверещал матрос. - Я, как вы сказали, так и сделал! Товарищ командир! Командир Криволапов медленно повернулся спиной к серебристым лучам восходящей военной славы; на лбу его обозначились ребра жесткости, и лицо начало отчаянно принимать командирское решение. - Ах, енто ты, значить? - прогундосил работяга... Опустим занавес над этой душераздирающей картиной; занавес темный, с кистями, как цыганская шаль. Пусть наступит ночь и все затопит. Не будем рассказывать, как работяга, держа одной рукой чайник, а другой - командира за пуговицу, докладывал ему, в идиоматических выражениях, одну библейскую притчу. Работяга был огромный-огромный, а командир такой маленький, мокренький, в шапке с ручкой... За что, природа?

Шифровальщик с секретчиком, ну и идиоты же! Пошутить они вздумали в обеденный перерыв, набрали ведро воды, подобрались в гальюне к одной из кабин и вылили туда ведро сверху. А там начальник штаба сидел. Они этого, конечно же, не знали, а в соседней кабине минер отдыхал. Тот от смеха чуть не заболел, сидел и давился. Он-то знал, кого они облили. Вылили они ведро - и тишина. Начштаба сидит, тихонько кряхтит и терпит. А эти дурни ничего лучше не придумали "эффекту-то никакого", - как еще одно ведро вылить. Минер в соседней кабине чуть не рехнулся, а эти вылили - и опять тишина. Постояли они, подумали и набрали третье ведро. Двери у нас в гальюне без шпингалетов, их придерживать надо, когда сидишь, а начштаба после двух ведер перестал их придерживать, и двери открылись как раз в тот момент, когда эти придурки собирались третье ведро вылить. Открылась дверь, и увидели они мокрого начальника штаба, сидящего орлом. Когда они его увидели, их так перекосило, что ведро у них из рук выпало. Выпало оно и обдало начштаба в третий раз, но только не сверху, а спереди. Подмыло его. Он так орал на них потом в кабинете, куда он прошел прямо с толчка и без штанов, что просто удивительно. Я таких выражений никогда еще не слышал А минера из дучки вывели под руки. Он от смеха там чуть не подох.

О мамонтенке Диме не слышали? Ну, как его в тундре откопали, а потом в Англию к английской королеве повезли? Слышали, наверное. Нам о нем в автономке сообщили. Дело в том, что наша подводная красавица всплывает иногда на сеанс связи: не совсем, правда, всплывает, просто подвсплывает и вытаскивает из-под воды антенну, на которую, с риском для жизни, принимается всякая всячина о жизни в нашей стране и за рубежом. Почему с риском для жизни? А подводники все делают с риском для жизни: всплывают, погружаются, ходят, бродят, дышат... и потом, при всплытии лодку могут обнаружить, а в боевой обстановке это равносильно ее уничтожению. Так что с риском для жизни всплываем, вытаскиваем из воды пипку, и из центра полетов нам сообщают, что в нашей стране зерновые собраны на восьмидесяти процентах площадей. Но иногда сообщают что-нибудь этакое, например: "На орбиту запущены два космонавта и Савицкая. На завтра запланированы биологические эксперименты". Информацию у нас подписывает командир и зам, после этого ее вывешивают в третьем отсеке на средней палубе. Когда вывесили про Савицкую, наши стали ходить кругами и очень плоско шутить. Некоторые до того опускались в своем безобразии, что изображали эти биологические эксперименты мануально, и при этом гомерически гоготали. Зам тогда не выдержал и изменил фамилию "Савицкая" на "Савицкий". Но вообще-то я вам должен сказать, что информацию из родного отечества мы очень любим: каждый день с нетерпением ждем; жаль только, что она доходит к нам часто по кускам: то срочное погружение помешает, то антенну зальет, то еще что-нибудь... Вот однажды вывесили: "Министр обороны США вылетел на..." - а дальше не успели принять. Так и вывесили, и зам подписал: ночь была, ему спросонья подсунули, а он и подмахнул. Наши сначала изменили предлог "на" на более удобный предлог "в", а потом, вместо многоточия, написали то место, куда он вылетел. Заму пришлось все срывать. Хоть и не наш министр обороны, но все-таки неудобно. И тут мы принимаем известие насчет мамонтенка Димы, мол, отрыли его, отряхнули, и теперь он по Англии путешествует и английская королева его там наблюдает. И решили наши люди среди радистов зама разыграть. Дело в том, что зам у нас безудержно верил каждому печатному слову. Просто завораживало его. Вот они и напечатали ему, что в нашей стране, известной своим отношением к материнству и детству, отрыли из вечной мерзлоты мамонтенка, оживили его, назвали Димой и отправили его в Англию, чтоб побаловать английскую королеву. Как только зам прочел про Диму, у него все мозги перетряхнуло: до того он обрадовался насчет советской науки. Он даже бредить начал. С ума сошел. Тронулся. Все ходил и заводил соответствующие разговоры. Встанет рядом и начнет вполголоса бубнить: "Мамонтенок Дима, мамонтенок Дима... Советская наука, советская наука..." У нас потом вся автономка была уложена на этого мамонтенка Диму: и тематические вечера, и диспуты, и концерты - все шло под лозунгом: "Мамонтенок Дима - дитя советской науки!" Народ у нас на корвете подлый: все знали про Диму, все, кроме зама. И что интересно: ну хоть бы одна зараза не выдержала. Ничего подобного: всю автономку все продержались с радостными, за нашу науку, рожами. Когда мы пришли к родным берегам, зам тут же примчался в политотдел и сунул начпо под нос свой отчет за поход. А там на каждом листе был мамонтенок Дима. - Какой мамонтенок? - остолбенел начпо. - Дима! - обрадовался зам. - Какой Дима? - не понимал начпо. - Мамонтенок, - веселился зам. - Какой мамонтенок?! - Советский... - Мда... - сказал начпо, - сказывается усталость личного состава, сказывается... Зам потом радистам обещал, что они всю жизнь, всю жизнь, пока он здесь служит, будут плакать кровавыми слезами; на что наши радисты мысленно плюнули и ответили: "Ну, есть..."

Чего наш советский офицер боится? Он боится жену: она навредить может; тещу; соседей; милицию; советских граждан на улице и в транспорте; хулиганов: они по морде могут дать; и свое начальство. А чего наш советский офицер совсем не боится? Он совсем не боится мирового империализма. А чего он боится больше всего? Больше всего он боится своей фамилии. Возьмите любого офицера на улице за верхнюю пуговицу и спросите его: - Как ваша фамилия? - Мо...я? - Да, да, ваша, ваша, ну? - Этот... как его... Иванов... или нет... то есть Петров... - А может, Сидоров? - Точно! Сидоров, - от настоящего офицера его собственной фамилии на улице никогда не дождешься. Первый страх у него уже прошел, теперь будьте внимательны. - Разрешите ваши документы. Документы от него вы не получите: может, вы скрытый офицерский патруль? Так зачем же ему усложнять свою жизнь? Нет у него документов. - Дома забыл, - вот так, а вы как думали? - - А пропуск у вас есть? - Какой пропуск? - Ну, любой пропуск, где написана ваша фамилия. - Пропуск у нас есть, но в руки вам его не дам? там не написано, что его в руки можно давать. А сейчас он от вас убежит, вот смотрите: - Ой!!! - кричит он и делает испуганное лицо. - Осторожно! - и хватает вас за рукав, увлекая за собой. При этом он смотрит вам за ухо так, словно вас сзади именно в этот момент переезжает автокар. Вы инстинктивно оборачиваетесь; ничего там сзади нет, а офицер уже исчез. Пуговицу себе срезал, за которую вы держались, и исчез. Можете ее сохранить на память Мой лучший друг, Саня Гудинов, - редкий интеллигент, два языка, - когда его вот так берут на улице, напускает на себя дурь, начинает заикаться и называет себя так:- Го... го... гоша... Го... го... го... лованов! Патруль тут же прошибает слеза от жалости к несчастному офицеру-заике, и он от него отстает: грех трогать калеку.- Заикой меня делает служба, - говорит в таких случаях Саня. Но лучше всего действует напористый нахрап, ошеломляющая наглость и фантастическое хамство. Вот мой любимый рыжий штурман, который вошел в мое полное собрание сочинений отдельной главой, тот полностью согласен с Конецким: с патрулем спорят только салаги. - Главное в этом деле, - любил повторять рыжий, - четко представиться. Чтоб не было никаких дополнительных вопросов. - Туполев! - бросал он патрулю быстро с бодрой наглостью. - Я. Ка... ве-че сорок ноль сорок. И патруль усердно записывает: Туполев, ЯК-40... Только полные идиоты требовали от него документы: штурман обладал монументальной внешностью, и его ужасные кулаки сообщали любому врожденное уважение к ВМФ! Должен вам заметить, что страх перед своей фамилией, или, лучше скажем, бережное к ней отношение - это условный рефлекс, воспитываемый в офицере самой жизнью с младых ногтей: начиная с курсантских будней. - Товарищи курсанты, стойте! - останавливал нас когда-то дежурный по факультету. - Почему без строя? Почему через плац? Почему в неположенном месте? Фамилии? Рота? 4 Этот дежурный у нас был шахматист-любитель. Страсть к шахматам у него была патологическая. Кроме шахмат он ничего не помнил и рассеянный был - страшное дело. А все потому, что он в уме все время решал шахматные кроссворды. Но главное: он был начисто лишен фантазии, столь необходимой офицеру. Полета у него не было. - Курсант Петросян, - прогундосил Дима, стараясь походить на армянина. - Курсант Таль, - поддержал его Серега. Мне пришлось сказать, что я - Ботвинник, чтоб не выпасть из общего хора. Дежурный, ни слова не говоря, нас задумчиво записал и отпустил. Наверное, перед ним в этот момент явился очередной кроссворд. Когда он доложил начальнику факультета, что у него Таль, Петросян и Ботвинник пересекли плац в неположенном месте, то наш славный старый волкодав воскликнул: - Хорошо, что не Моцарт и Сальери! Твердопятов, ковырять тя некому, я когда на тебя смотрю, то я сразу вспоминаю, что человек - тупиковая ветвь, эволюции. Ты со своими шахматами совсем дошел. Очумел окончательно. Рехнешься скоро. Что за армейский яйцеголовизм, я тебя спрашиваю? Прочитай еще раз, я еще раз эту музыку послушаю, и ты сам, когда читаешь чегонибудь, ты тоже слушай, чего ты читаешь. Это иногда очень даже интересно. Ну, начинай! И тот прочитал снова. - Понял? - Понял. - Вот до чего дошло. Видишь? Мой тебе совет: забудь ты свои шахматы. Они ж тебя до ручки доведут. А теперь давай иди... Знаешь куда? Тот кивнул. - Вот и давай, двигай с максимально-малошумной скоростью, осторожненько, не заезжая в кусты. И не буди во мне зверя... Ботвинник...